В издательстве «Бабель» увидела свет книга Павла Крисевича «Мёртвая Бутырка». В Бутырской тюрьме Павел провёл полтора года — с 2021 по 2023-й, пока шло следствие по его делу. Там и родился цикл графических работ со скелетами и Репрессией,, знакомый многим по телеграм-каналу Крисевича и настолько объёмный, что создаётся впечатление, будто художник оказался навек заточён в этой вечной жутковатой пляске костей, крови и тюремных решёток. На самом деле, цикл был завершён ещё в заключении, просто количество работ насчитывает многие сотни. Создание превратилось в своеобразный ежедневный ритуал, которому Крисевич отдавался до самозабвения. Тут стоит отметить забавный каминг-аут Крисевича, известного прежде всего как художник-акционист (на обложке — опечатка по Фрейду: «художник-аукционист»): рисовать он, собственно, не умеет. Что не мешает ему создавать работы, которые невозможно спутать ни с чем другим.
Фото: SOTA
Сам текст в отличие от большинства образцов подобной литературы напрочь лишён мелодраматического душевного надрыва, мнимых экзистенциальных глубин и давно ставших пошлостью идиотских заклинаний типа «Тьма сгущается перед рассветом» (что, кстати, в городе не соответствует действительности). Тем книга и интересна — хотя маловероятно, что отрывки из неё станут зачитывать с придыханием на ламповых вечерах писем политзаключённым с печеньками и живой музыкой. Зато язык живой, лапидарный, и история получилась атмосферная. Местами — циничная, местами — смешная, местами — просто отвратительная в своей бытовой точности.
Книга Крисевича — это не вполне тюремный дневник и точно не альбом зарисовок. Это скорее оптический прибор, который настраивает зрение читателя на две фундаментальные сущности, пронизывающие собой всё пространство современного российского опыта. Речь идёт о Репрессии и Аресте.
Если воспринимать их буквально — как юридические термины, — мы потеряем главное. В мире Крисевича это метафизические силы, две стихии, которые формируют реальность заключённого.
Рождение Репрессии: клинический ад
Репрессия родилась не в камере и не на допросе. Она явилась автору в психиатрической клинике им. Сербского — в легендарных «Серпах», куда художника отправили на экспертизу. Именно там, на стыке безумия и тотального контроля, хаос насилия обрёл своё лицо.
В книге этот момент описан с пугающей бытовой точностью:
«На "Серпах" было нельзя даже вести дневники, а ручку выдавали под присмотром сотрудников... Лежа и читая "Генриха IV" Генриха Манна, я уловил на страницах интересный брак гарнитуры. На полях отпечатывались узоры из множества пересечённых линий. Мне это приглянулось... и от этой "коллекции" я перешёл к задумкам в изображении "Репрессии".»
Репрессия в мире Крисевича — бесформенная, текучая масса, которую невозможно удержать в границах. Она как психоз: всё время пытается выплеснуться за рамки, рассыпаться, захватить новые территории. И единственный пигмент, способный её зафиксировать, — кровь.
«Я рисую только скелетов кровной краской.»
Эта фраза — ключ ко всей книге. Кровь здесь не метафора страдания. Это физическая реальность, единственный доступный художнику материал. Крисевич описывает технологию добычи краски с хирургической точностью:
«Резал мне его (палец – ред.) Леха. Нацедили пару капель и все той же веточкой от веника нанесли на ткань.»
В одиночку процесс входит в привычку. Прокол подушечки пальца «мойкой» (лезвием от одноразового станка) становится рутиной — такой же, как утренняя поверка или ожидание баланды. Скелет, нарисованный кровью, — это человек, с которого содрали всё лишнее. Это истина, доведённая до кости. Это то, что остаётся после того, как Репрессия перемолола плоть, волю, надежду. Остаётся структура. Каркас. И этот каркас — уже территория Ареста.
Арест: геометрия насилия
Если Репрессия — хаотичная пляска кровавых штрихов, то Арест — это чёрный и строгий чертёж. Это порядок, насильно наведённый над хаосом. Крисевич низлагает реальность тюрьмы до её главного символа — решётки.
«В противовес Репрессии – сеть "Арест". Чёрные решётки. Но Арест – это уже больше о минималистической передаче окружения. В тюрьме удивительно много вещей "в клетку". Вездесущая плитка, решётки на окнах и коридорах. И даже на вафлях есть решётки!»
Арест геометричен, минималистичен и бесконечно повторяем. Это каркас, скелет, который система набрасывает на человека. В отличие от кровоточащей Репрессии Арест рисуется чёрным — цветом окончательности, границы, за которую не выйти.
Но самое важное признание автора:
«...со временем я пришёл к тому, что нет смысла мне перерисовывать всю хату, главное место в её композиции – это всё равно решетчатое окно.»
Так рождается минималистический язык Ареста: достаточно одной решётки — и пространство схвачено. Она может быть прямоугольной или в виде рабицы, но без неё тюрьма перестаёт быть тюрьмой.
Трагическая диалектика: хаос и порядок
Это противопоставление создаёт трагическую диалектику всей книги. Герой пытается воздействовать на пространство Репрессии силой воображения:
«По теории Репрессии мы, конечно, можем видоизменять пространство Репрессии вокруг нас. Мыслями, умозаключениями и просто воображением. Думается, при желании, можно и пальцами перебирать её (Репрессии) черты, выстраивая её в нужных формах, зная при этом, что она всё равно в этой форме не удержится и рассыплется в своё привычно-хаотичное состояние.»
Попытка «перебирать пальцами» черты Репрессии обречена, потому что любой жест внутри камеры упирается в холодный геометрический порядок Ареста. Но в этом и кроется парадокс: победа Ареста над Репрессией иллюзорна. Арест — лишь форма, которую Репрессия принимает, чтобы стать видимой.
И здесь Крисевич делает новое открытие:
«Дополняя описание Репрессии, честно, порой пытался натянуть на всплывшую в голове творческую теорию небольшой налет мистики, раздувать ее линией, что Репрессия может делать так, что в ее поле становишься слаб духом, одержим.»
На работах появляются как просто «одурманенные» Репрессией, так и «одержимые». Это уже не просто геометрия тюрьмы — это экзистенциальное состояние, в котором можно пребывать, даже выйдя за решётку.
Художественная доля «фонарика под шкафом»
Крисевич не претендует на роль пророка. Свою роль он определяет просто и страшно:
«Честно, я вижу во всём этом свою роль как "закатившегося под шкаф фонарика", собственно, освещение пыли, гадостей и мерзости, что под него набросали и забыли, и оступлюсь, конечно, не сказав, что в самом шкафу над грязью и безобразием, зарыто немало скелетов.»
Это скромная оптика позволяет ему видеть то, что остаётся за кадром официальных репортажей. Он подсвечивает бытовой ужас тюрьмы: как баландеры разливают жидкое пюре на полу, как сокамерник сломал нос, поскользнувшись на этом, как неделями в камере нет света и свечи жгут у икон, чтобы не бродить в темноте между шконок. А вот стены судебной сборки, где мелом пишут приговоры:
«Паша "Алладин" х98. Запрос: 5 л. о/р. Срок: 5 л. о/р. Судья: Беляков А.А. Судья Пидарас!»
В этом граффити — вся суть книги. После всей философской рефлексии о решётках и мистике остаётся голая правда, написанная мелом на стене. Она не требует интерпретации.
И если Репрессия — это хаос, а Арест — порядок, то есть и третья сила, которая не описана в теории, но живёт в книге. Это жизнь. Она прорастает в камере вопреки всему — как авокадо, выращенное из косточки, которое стояло в туалете полтора года и тянулось к свету.
Именно поэтому книга, рождённая в 2023 году в Кудымкаре, становится не просто свидетельством. Она становится артефактом. Артефактом художника, о котором, не без пафоса, пишет Надежда Толоконникова на обложке:
«...без знания работ и судьбы которого культуру РФ двухтысячных не понять.»
Потому что Крисевич делает нечто большее, чем фиксирует эпоху. Он вскрывает её метафизический нерв, показывая, как две вселенские силы — Красный хаос (Репрессия) и Чёрный порядок (Арест) — сошлись в одной камере, в одном человеке, на одной простыне, нарисованной кровью. И в этом столкновении рождается искусство, которое нельзя подделать, потому что его пигмент — не купленная в магазине краска, а собственная кровь, пущенная по капле «мойкой» на тюремном полу.
