Онегин, сдобный мой приятель…

В Париже, в Opera Garnier, идут премьерные показы оперы Чайковского «Евгений Онегин» в постановке знаменитого британского актера, режиссера, продюсера Рэйфа Файнса. Ажиотаж немыслимый — билеты по 200 евро расхватали задолго до премьеры, сотни людей выстраиваются в километровую очередь за два часа до спектакля в надежде ухватить билет по схеме last minute. Вряд ли так выглядит любовь к русской музыке — скорее, привлекает имя одного из лучших европейских актеров.

У Файнса очень трепетные отношения с русской культурой. В 1999 году он снялся в экранизации «Евгения Онегина» в заглавной роли, режиссером выступила его сестра Марта Файнс. И хоть фильм представлял собою набор штампов, Файнс явил нам вполне осмысленную трактовку образа бессердечного холодного интеллектуала. В 2013 году он сыграл главную роль в картине Веры Глаголевой «Две женщины» по мотивам пьесы Тургенева «Месяц в деревне» и тогда же влюбился в русскую культуру бесповоротно. А в 2018-м Файнс подтвердил свою увлеченность русской культурой, сняв как режиссер фильм «Нуреев. Белый ворон», где сам сыграл нуреевского педагога Александра Пушкина, причем по-русски без озвучки, что выглядело странно, но весьма трогательно.

И вот Файнс делает следующий шаг к Пушкину — по предложению недавно назначенного главным дирижером Opera Garnier Семена Бычкова смело осуществляет постановку «Евгения Онегина».

Открывшийся после увертюры занавес являет нам, как и полагается, сад усадьбы Лариных, где «старушка» Ларина на пару с няней приходят к выводу, что «привычка свыше нам дана». На сцене — явный октябрь, пол усыпан желтыми листьями (неясно, какое варенье можно варить в октябре), а вместо садовых деревьев — березки, березки, березки. Березок будет потом много, очень много, и с легким ужасом ждешь, что они, как злые духи, проникнут и в спальню Татьяны. Но — уфф! — обошлось. При этом сцена окрашена в интенсивно желтый цвет — вероятно, имеется в виду солнце, но вид устрашающе гепатитный. В сцене сбора ягод крепостные девушки выходят в кокошниках, но почему-то располагаются в глубине сцены, и издалека кажется, что там скопилась команда святых в нимбах.

Впрочем, когда от каждой оперной адаптации классики ждешь, что Кармен появится в виде бизнес-коуча на лимузине, а Ромео — в виде наркодилера, вариант с березками и кокошниками выглядит даже седативным. Тем более что сценограф Майкл Ливайн создал довольно минималистичное пространство, разумно не перенасытив сцену нагромождением примет русского была первой половины XIX века. В конце 90-х Ливайн оформлял «Евгения Онегина» в нью-йоркской Metropolitan Opera, где Онегина исполнял Дмитрий Хворостовский, и тоже засЫпал сцену желтыми листьями.

В файнсовской постановке Онегина поет Борис Пинхасович, солист Михайловского театра, обладатель приятного баритона, но не производящий впечатления человека, в которого можно с первой встречи безоглядно влюбиться даже такой скучающей романтичной девушке, как Татьяна. Если у Пушкина «лед и пламень» — это Онегин и Ленский, то у Файнса роль этих двух противоположностей отведена Онегину и Татьяне. Рузан Манташян, с чистейшим колоратурным сопрано, в этом спектакле наделена таким острым нервом и такой мощной энергией, что листья летят из-под ее ног, а в сцене письма она так мечется по сцене, что кажется, будто сейчас пострадает реквизит. Она, а не Онегин — истинная героиня постановки, ее искры придают спектаклю тот надрыв, какой редко бывает в этой опере. Слава богу, что она отказала Онегину: ему с ней было бы не справиться. Ну, или в их семье царил бы матриархат, и Евгений жил в ней такой же тенью, какой выглядит в постановке Файнса.

А главные овации достаются Богдану Волкову, певшему Ленского, — такой гром аплодисментов, что неловко перед остальными. Но заслуженно — уроженец Донецка, бывший солист Большого театра, а теперь — Берлинской оперы, Богдан действительно — украшение спектакля. Во-первых, у него волшебного тембра и волшебной силы голос, с легкостью необыкновенной вытягивающий самые сложные вокальные кульбиты. Во-вторых, даже не профессиональному слушателю понятно, насколько интереснее всех остальных Бычков работает с его партией, то создавая неожиданные паузы, то акцентируя в непривычных местах. Предсмертная ария Ленского — «куда, куда вы удалились?» — исполнена на таких виртуозных музыкальных интонациях, что наверняка Чайковский тоже встал бы вместе с залом в порыве восторга.

Упав, сраженный онегинской пулей, Ленский продолжает лежать на сцене и в третьем действии, в сцене бала. Довольно долго лежит, пока дамы в черных платьях, гостьи бала, не уволакивают его незаметно за кулисы. Зритель даже не успевает заметить этот момент, отвлеченный пляской медведей (куда ж без медведей в постановке русской классики иностранцем?!), — ну не то чтобы совсем медведей, а неких людей в гусарских ментиках и с медвежьими головами. Понятно, что этим запоздалым исчезновением Ленского из сюжета Файнс хотел показать трагичность судьбы главного героя, вынужденного теперь жить с виной за убийство друга, и вид убитого Ленского теперь преследует его неотрывно. Но поначалу кажется, что просто артист устал и забыл покинуть сцену.

Все это происходит в парадном зале, украшенном по всем трем сторонам фотообоями, которые должны показать роскошь дворца в стиле барокко, но показывают только странный замысел сценографа явить роскошь в минималистичном стиле. Однако так не бывает — тут или роскошь, или минимализм, а сочетание этого несочетаемого больше похоже на потуги самодеятельного театра. Впрочем, примиряет с этим неожиданным ощущением Александр Цымбалюк, поющий Гремина таким сексапильным басом, что причина несговорчивости Татьяны в сцене отказа Онегину начинает видеться вовсе не в благородстве и верности героини. Никакой нормальный человек не согласится променять пирожное на отсыревшую сдобную булочку, на какую похож Онегин на протяжении всего спектакля. Разве что в последней сцене дрожжи внезапно поднимаются, и герой принимается вполне достоверно нервничать.

И все же, несмотря на несуразности, особенно в части сценографии, несмотря на местами неловкую работу с артистами (все-таки оперная режиссура сильно отличается от драматической, а Файнс в этом деле новичок), в парижской постановке есть какая-то неподдельная искренность. Режиссер прилежно старается, чтобы не обидеть обожаемого Пушкина, не нарушить тех смыслов, что он вынес из долгого романа с русской классикой, он словно стесняется добавлять собственные смыслы, не уверенный, что они достойны пушкинского «Онегина». Словом, очень деликатно получилось. Даже слишком деликатно. Особенно фотообои.