Книга Натальи Громовой «Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона» (Leipzig: ISIA Media Verlag; СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026) попала в список номинантов на премию «Просветитель» (специальная номинация «Биографии»), где конкурировать предстоит с очередным прочтением судьбы Пушкина, биографией Бродского и нашумевшим «Палаццо Мадамы» про Ирину Антонову.
На этом фоне Евгений Шварц, кажется, немного теряется, хотя по его пьесам и сценариям и были сняты знаменитые фильмы – «Золушка», «Снежная королева», «Тень», «Обыкновенное чудо», «Убить дракона», а сами тексты разошлись на цитаты, которые с каждым новым днем опять становятся печально актуальнее.
Собственно, в этом главный нерв текста – то, вокруг чего книга выстраивается, вопрос, на который литературовед Наталья Громова пытается ответить. В предисловии она дает важную оговорку: «Книга не претендует на полное жизнеописание драматурга и писателя Евгения Шварца, скорее это попытка понять логику его судьбы, через дневники приблизиться к источникам и прототипам героев его замечательных пьес».
Анна Артемьева / Новая газета
Если вскользь просмотреть биографию Шварца, кажется, что «судьба Сказочника» в ту драконью эпоху (которую легко характеризуют даты жизни 1896 – 1958) сложилась отнюдь не трагично. Наоборот: Сказочнику вообще-то сказочно везло. Пережил две мировые войны и революцию, не попал под каток сталинских репрессий, когда забирали буквально друзей по литературным кружкам и коллег по редакции, выжил в блокадном Ленинграде и выехал из него вместе с женой в эвакуацию, не потерял никого из самых близких (ни жену, которую очень любил, ни столь же любимую дочь), писал пьесы и сценарии, по которым ставили спектакли и снимали фильмы… «Чего еще желать?», хочется спросить нам, знающим, какие судьбы достались современникам Шварца. Да, все было непросто, да, снаряды падали буквально рядом (и в переносном смысле, и в самом буквальном – в Ленинграде Шварц с женой дежурили на чердаке дома во время обстрелов), да, выпало стать «свидетелем многих бед», да, здоровье было подорвано, да, пьесы снимали, не разрешали, требовали цензурировать, критиковали – но кому тогда было легко? А все же полному остракизму не подвергли и работы не лишили…
И ведь судьбу Шварца можно счесть счастливой еще по одному пункту – сумев каким-то чудом избежать крутых перекосов и умереть своей, пусть и достаточно ранней, смертью, он умудрился среди всего происходящего остаться порядочным человеком: не доносил, не присоединялся к хору критикующих, как мог поддерживал тех, кто становился объектом травли, не писал такого, за что было бы потом стыдно. Да кому вообще в эпоху Дракона такое удавалось?
Так что биографию эту можно было бы назвать «Как остаться человеком в эпоху Дракона», если бы задача автора книги была не принципиально иной. Громова не столько задается вопросом, каким человеком был Евгений Шварц (хотя ответы неизбежно приходят, ведь книга построена на анализе его дневников и записей, а также воспоминаний знавших его людей), сколько пытается разгадать загадку – как он стал человеком, способным написать пьесу «Дракон»?
И это, действительно, обыкновенное чудо его судьбы.
В первой части биографии немного теряешься, хотя это совсем не из-за текста: книга написана легко, и баланс между легкостью и содержательностью выдержан прекрасно – нет ни ухода в излишнюю беллетризацию (чем нередко грешит современный нон-фикшн, привыкший заигрывать с читателем приемами других жанров), ни вязкости академического текста (чем грешат уже превращенные в нон-фикшн диссертации и монографии). Избежала книга и другой проблемы, которая часто проявляется в таких биографических текстах: добавляя характеризующие эпоху детали о современниках, друзьях и близких Шварца, Наталья Громова и здесь смогла соблюсти баланс – этих деталей ровно столько, сколько нужно, чтобы не ускользала основная нить, и они не кажутся какими-то излишними дополнениями, «разгоняющими» книгу там, где не хватило материала для основной истории. Здесь все к месту, а если в биографии главного героя есть пробелы (а они есть), исследовательница честно об этом сообщает, не конструируя своих гипотез. Так что в литературном плане книга прекрасна и заслуженно попала в список номинантов на «Просветителя».
Теряться же читателя заставляет кажущееся несоответствие описанной истории Шварца тому, чего от нее ждешь. Ведь заголовок уже задает противопоставление «Сказочник против Дракона» – а тут перед тобой довольно слабый молодой человек, который не поймет, к какому делу приспособиться, случайно прибивается к театру, не любя актерскую работу, странно женится, хотя в первом браке явно несчастлив, и неприкаянно болтается по жизни – тоже, впрочем, бестолковой и неприкаянной.
Группа «Серапионовы братья», «обэриуты», Чуковский, с которым отношения не сложились, Олейников и Маршак, с которыми вроде бы сложились… И в то же время печальные главы с цитатами из фельетонов и допросов, и еще безумнее бытовые детали, передающие абсурдный ужас 1920-х, преддверия 1930-х. У обожаемой коллективом детской редакции сотрудницы редакции муж-чекист и рождение очередного ребенка отмечается шумными веселыми праздниками, с которых глава семейства спешит на работу – надо вести дела, по которым скоро осудят Михаила Бахтина, Дмитрия Лихачева, Марию Юдину, разбирать «дело академиков», фиксировать допросы Хармса и Введенского, которых приятное семейство знало лично… «Пока одни друзья сидели в тюрьме, другие продолжали приходить на праздники».«
В личной жизни Шварца тоже все негладко: он оставляет любимую новорожденную дочь, чтобы уйти к любимой женщине. Причем биографы выбор в пользу второй жены Екатерины Ивановны как раз считают определяющим в жизни Шварца:
Слабость, о которой писал Чуковский, была преодолена любовью. Она сделала его тем Шварцем, которого мы знаем по его бессмертным пьесам. Любовь сделала его смелым. Удар создал того Шварца, которого все знают и любят до сих пор.
И вот отсюда начинается история пьес, в которых отразилась тихая смелость этого человека – тихая настолько, что даже не всем современникам оказалась заметной, и лишь читая цитаты его записок и дневников, понимаешь, насколько смелым надо быть, чтобы для самого себя называть то, что видишь вокруг, настоящими именами.
Повар. Книга моя “Вот как нужно готовить, господа” погибла.Генрих. Как? Когда? Повар (шепотом). Когда пришла мода сжигать книги на площадях. В первые три дня сожгли все действительно опасные книги. А мода не прошла. Тогда начали жечь остальные книги без разбора. Теперь книг вовсе нет. Жгут солому.
Читая сейчас отрывки из пьес Шварца, удивляешься – как они вообще могли быть написаны в 1930-х, если, кажется, говорят именно о том, о чем говорить было нельзя? Понимал ли сам автор, что пишет? Сначала – в случае с «Голым королем», кажется, что не очень понимал:
Шварц и Акимов были убеждены, что создают антифашистскую пьесу. В Германии только что пришёл к власти Гитлер, объявивший немцев “высшей расой”. На площадях пылали костры из книг, инакомыслящих отправляли в лагеря, вокруг фюрера процветали угодничество и лицемерие. Всё это нашло отражение в пьесе — не в виде грубой карикатуры, а тонко, с иронической остротой. Но сатира, обнажавшая универсальные механизмы тоталитарного государства, невольно попадала и в более близкую цель — в стремительно набиравшую силу сталинскую диктатуру.
Мысль не новая – то, что талантливый текст начинает показывать то, что мог не вкладывать в него писатель. Вот и сатира так устроена, что попадает в «самый нерв властной системы» точнее, чем мог метить автор. Зато цензура все определяла быстро: «Как же могли чиновники сформулировать то, что и помыслить было опасно. Пьеса была запрещена. Хотя, казалось бы, это была всем известная сказка про то, что король оказывается голым».
Но чем дальше, тем яснее, кажется, сам Евгений Шварц понимает, что именно он пишет. Ведь будет и экскурсия советских писателей на Беломорканал (от создания книги, которую полагалось сочинить по итогам поездки, Шварц как-то сумел увернуться), и Первый съезд советских писателей, выступления коллег на котором и сцены за кулисами превращались в «то внутреннее топливо, из которого будут рождаться позднейшие пьесы Шварца». И аресты 1937 года, когда машины, названные им в воспоминаниях «чумными повозками», забирали друзей Шварца.
Как на этом фоне эпохи воспринимать привычные с детства пьесы – например историю победившей свой страх Герды в «Снежной королеве»?
Представим себе залы театров в 1938 году, где сидят дети и взрослые. Со сцены звучат слова о помощи, о дружбе, о том, что надо искать пропавших, не сдаваться. Сколько в этом зале детей, у которых кто-то из близких уже пропал? Думается, немало. И эта сказка, при всей своей фантастичности, давала надежду.
Потом будет написана «Тень», а после посещения кремлевского приема 1940 года драматург начинает, наконец, своего «Дракона». Именно в 1940, а не в 1943, как часто пишут в других источниках, – подчеркивает Громова. Работа над «Драконом» приходится на военные годы, и пьеса вновь задумана как антифашистская. В это время Шварц с женой тушит на ленинградском чердаке зажигательные бомбы, работает на радио, видит лежащие на улицах трупы и пишет о войне:
Каким образом о каждом погибшем (когда их тысячи) говорить подробно, отдельно, так, как он этого заслуживает? Гибнут не просто тысячи, а тысячи отдельных людей! В отчетах, в литературе… в сводках — это обезличенные тысячи. И главный ужас, значит, снят. И, кажется, что ничего такого страшного нет. Их много — вот в чем ужас. Я непонятно говорю? Но сложились эти цифры из недавно живых — ведь это еще ужаснее. Верно? — Не знаю. Не только в литературе, но и на фронте трупы кажутся фоном.
Дописывает пьесу – и вновь попадает не только в Гитлера, и даже не только в Сталина – во что-то более страшное в человеческой природе, чем действия одного диктатора. И внимательные читатели быстро это замечают – в 1944 году появляется критическая статья лауреата Сталинской премии (кстати, автор патриотического романа «Дмитрий Донской») Сергея Бородина «Вредная сказка», где объясняется, что «Дракон» – это клевета на народы, томящиеся под игом гитлеризма. Пьесу снимают со сцены, Шварцу приходится переписать ее, перенеся ответственность с горожан на Бургомистра и Генриха. И вот коллеги – деятели культуры – собираются, чтобы публично обсудить пьесу и, высоко ее оценивая, убеждают друг друга, что Ланцелот олицетворяет борьбу народа с фашизмом и силы «демократии», и второй вариант лучше (и лишь Сергей Образцов нашел силы признать публично, что первый вариант был точнее и философски заостреннее).
Что было в первом варианте, можно узнать из приложения к биографии, где дан отрывок из первой редакции «Дракона»:
Шарлемань. Дорогие мои друзья, несчастные предатели, бедные убийцы, — очнитесь, пока не поздно! Я отыскал нынче ночью старинный закон, о котором мы все забыли за суетой, хлопотами, ежедневными заботами. А закон этот — железный, и скреплен он семью каменными печатями. Он не может быть отменен ни людьми, ни Богом — вот какой это железный закон. Там сказано: народ покорить нельзя, а кто покорился, тот не народ. Покоренный помогает покорителю и погибнет. Ответит с ним вместе за все его злодеяния.
Тайный советник. Да. Пять порций укрепляющего!
Шарлемань. Тайный советник! Дракон заточил в подземелье вашего младшего сына.
Тайный советник. Это верно, заточил. Мальчик и так все кашляет, а в подземелье сырость!
Шарлемань. Ну, ну! Очнитесь же! Откройте глаза!
Тайный советник (после паузы). Не могу. Я вижу только одно: со своей точки зрения господин Дракон совершенно прав.
Если вам показалось, что в этот момент Шварц осуждает всех за «коллективную вину», подождите, прочтите приложение до конца. Ведь там и объясняется, как люди становятся заложниками зла, к которому причастны:
Генрих. Видите, что там за окном?
1-я горожанка. Темница.
Генрих. Совершенно правильно. А кто там сидит?
2-я горожанка. Нехорошие люди.
Генрих. Верно. Но многие из них, тем не менее, находятся в различных степенях родства, свойства, дружеских отношений со многими из вас. А вдруг они заболеют? А вдруг умрут? Вы поняли мой намек? Держитесь уверенно и бодро, и Ваше беспокойство безопасно для государства, но оно заразительно. И у других горожан наших оно может сказаться в других формах… Ну словом, вы поняли меня. Бодро, с улыбкой по домам. До свидания.
Впереди у Шварца еще многое: и работа над «Золушкой», и посвященное жене «Обыкновенное чудо». Но именно история «Дракона» – ключ к его сюжету.
И вот уже посмертная постановка «Дракона», по поводу которой газеты 1962 года иронизировали: кому нужен этот давно разоблаченный сталинизм, ведь ясно, что такое не повторится… «Власть раздражало, что в фигуре Бургомистра зрителям мерещился Хрущёв. Спектакль сняли с репертуара».
А еще реакция современников на изданные посмертно пьесы Шварца: «То тут, то там стали возникать вопросы, как же он мог все это написать?». Неужели человек, который казался в жизни уклончивым, словно за юмором прятался от реальности, в сказочных пьесах видел ее куда яснее других?
Биография Шварца неожиданно подбрасывает нам множество вопросов о собственном настоящем. Получается, что судьба Сказочника в эпоху Дракона – наблюдать и описывать, как вокруг Дракон пожирает людей, и фиксировать черты Дракона в этих самых людях? А где проходит грань допустимой для тебя степени отстранения от происходящего – чтобы иметь моральное право осуждать других, надо иметь мужество фиксировать и черты Дракона в самом себе? Бежать ли от участия в чем-то скверном или оставаться наблюдателем, сколько возможно, чтобы запечатлеть ад в текстах?
И, наконец: если мы считаем, что кто-то прячется от реальности за фантазиями и сказками, может, мы просто не знаем, что человек в это время пишет?
